В НОЧНОМ ПОЛЕТЕ
На счету ветерана Великой Отечественной войны, в прошлом курсанта Челябинского авиаучилища, а затем воздушного стрелка-бомбардировщика дальнего действия Ил-4 Андрея Петровича Абрамовского значатся несколько десятков боевых вылетов. Вспоминая о них, он рассказывал, с трудом сдерживая волнение: «Свои первые полеты на боевое задание, мне довелось выполнять в светлое время суток в составе известного в полку экипажа старшего лейтенанта Митрохина для нанесения бомбовых ударов по объектам врага в Сталинграде. Позднее мне приходилось летать на Бухарест, Хельсинки и другие большие города, но самым памятным для меня остается участие в ночном массированном налете на Будапешт, где разведкой было обнаружено большое скопление железнодорожных эшелонов с немецкими войсками и техникой. Наше командование приняло решение тогда нанести по ним удар с воздуха силами авиационного корпуса, насчитывавшего около 200 самолетов. По приказу командующего авиацией дальнего действия главного маршала авиации А. Е. Голованова одна за другой покидали аэродром эскадрильи и уходили в ночное небо. Успешно стартовал и наш самолет. Набрав высоту 4 тысячи метров, мы надели кислородные маски и продолжили полет на высоте 7 километров. Вначале шли с зажженными навигационными огнями, но, подлетая к линии фронта, выключили и их. Стало совсем темно. В мои обязанности воздушного стрелка входило обслуживание пулемета в хвостовой части самолета, наблюдение и обстрел нижней задней, по отношению к самолету, полусферы. Под нагруженный гул работающих двигателей я внимательно всматривался в бесконечную тьму. Обычно в лунную ночь при незначительной облачности внизу, на земле, просматривались огоньки, лесные массивы, реки и даже мосты через них. Сейчас же черная пелена окружала самолет. Волнение и напряжение я испытывал, как и все члены экипажа, предельные. Ведь кроме ответственности за выполнение боевого задания каждый из час имел внутреннюю установку во что бы то ни стало возвратиться на свой аэродром.
Чтобы избежать больших потерь летали мы в ночное время на больших высотах – свыше 7 тысяч метров. Но и здесь подстерегала нас опасность – атаки немецких истребителей с воздуха и обстрел зенитной артиллерии с земли. В один из предыдущих полетов, возвращаясь с боевого задания, мы попали под огонь вражеской артиллерии. Хлопки разрывающихся зенитных снарядов, превращавшихся в белые облачка, как гроздья ваты зависали вокруг самолета. Один снаряд попал в цель. Самолет сильно тряхнуло. За бортом появились языки пламени. Салон наполнился дымом.
– Подбили! Какое сейчас решение примет командир? – промелькнула у меня мысль.
Дотянув до своей территории командир дал команду экипажу прыгать. Я быстро открыл ногой люк и лицом вниз вывалился из самолета. Струя встречного воздуха подхватила меня. Выдержав десяток секунд свободного падения, дернул за кольцо. Последовал сильный рывок. Парашют раскрылся нормально. Увидел, как наш горящий самолет, словно метеорит, прорезая ночную мглу, несется к земле. На месте его падения образовалась вспышка взрыва, рассыпавшаяся разноцветными огнями. На этом завершилась жизнь нашего самолета. Мы же, члены экипажа – командир, штурман, стрелок-радист и я, остались живы. И в дальнейшем продолжали полеты на другом, точно таком же, самолете. Но не прошло и двух недель, как обстоятельства вновь поставили нас на грань жизни и смерти. После нанесения очередного бомбового удара по врагу в районе Смоленска мы возвращались на свою базу. Была такая же темная ночь. На подходе к линии фронта стрелок-радист, находившийся у пулемета в верхней турели, первым обнаружил справа по борту искры из выхлопного сопла двигателя какого-то летящего самолета. Это оказался немецкий истребитель. Немец на мгновение осветил нас прожектором, тем самым привлек к себе внимание. Мы, оба воздушных стрелка и штурман, открыли по нему огонь из своих пулеметов. А в это время другой «мессершмитт» зашел с левого борта и нанес неотвратимый удар. Левый мотор нашего самолета загорелся, и машина стала терять высоту. Командир принял решение «тянуть» до своей территории и посадить самолет на фюзеляж. Встреча с землей произошла настолько жестко, что меня, как пушинку, бросило на бомблюки. Я ударился о них головой. По лицу потекла липкая кровь. С диким скрежетом самолет пробороздил по земле еще несколько десятков метров и остановился. Стрелок-радист пострадал меньше. Мы выбрались с ним наружу. Левый двигатель самолета горел, огонь подбирался к бензобаку. Командир и штурман в бессознательном состоянии оставались в своих кабинах, добраться до них было невозможно, так как их кабины заклинило. Но на помощь бежали артиллеристы, находившиеся вблизи батареи. Они помогли извлечь летчиков из самолета, оттащить их в сторону. Когда самолет взорвался, мы все уже были на безопасном расстоянии.
Вспоминая о прошлых полетах, я непрестанно думал, как закончится наш сегодняшний полет. На пути к Будапешту ни на земле, ни вокруг самолета не просматривалось ни одного огонька, ни одной искорки. И вдруг впереди по курсу над землей вспыхнуло зарево большого пожарища. Оно быстро увеличивалось в размере. Отдельные сполохи огня взлетали вверх и медленно опускались. Это впередилетящие эскадрильи начали сбрасывать свой смертоносный груз. Когда мы подлетали к цели, то на земле уже полыхало море огня. Как выяснилось потом, среди скопившихся эшелонов на железнодорожной станции находились и цистерны с бензином. Разрывы бомб разбросали цистерны в разные стороны, бензин разлился на большой территории и горел, пожирая все вокруг.
Наш самолет, освободившийся от бомбового груза, подбросило кверху. Командир, заложив вираж, развернул свою машину на обратный курс. Из опыта предыдущих полетов у меня сложилось мнение, что немецкие истребители нападали на советские бомбардировщики чаще при возвращении их с боевого задания. Следовательно, сейчас нужно ожидать их атаки. Я внимательно всматривался во тьму, сжимая гашетку пулемета, и был готов в любую секунду открыть огонь по врагу. Мне казалось, что время остановилось, и летим мы слишком медленно. Лишь только когда колеса самолета коснулись посадочной полосы аэродрома, напряжение спало, душа наполнилась радостью жизни, я с облегчением вздохнул и поставил оружие на предохранитель.
Задание командования было выполнено полностью. Правда, без потерь не обошлось и на этот раз, два самолета нашего полка, майора Н. Деленюка и подполковника А. Бобошина, не вернулись на свою базу, они столкнулись между собой в воздухе».
Войну А. И. Абрамовский завершил в Польше, здесь и встретил он День Победы. А после демобилизации, в 1950 году, возвратился в Челябинск и дальнейшую жизнь посвятил исторической науке. Стал доктором исторических наук, профессором Госуниверситета, заслуженным деятелем науки Российской Федерации, академиком Академии военно-исторических наук. 21 сентября 2004 года Андрей Петрович отметил свое 80-летие. «Жизнь пролетела незаметно, – признался он накануне своего юбилея. – Война с фашистской Германией, как нам кажется, была совсем недавно, а для молодого поколения она уже история. Появились проблемы при оценке отдельных событий этой войны. Парадоксально, но в наше время при живых свидетелях, ветеранах-фронтовиках, находятся деятели, стремящиеся исказить историю Великой Отечественной войны, приуменьшить значение победы в ней советского народа. Нетрудно догадаться, как они поведут себя после того, когда нас, фронтовиков, уже не будет. В 1942 году встретилась мне цыганка и говорит:
– Голубоглазый, давай я тебе погадаю.
– Ау меня денег нет, – ответил я.
– Ну если денег нет, давай папиросы.
Я отдал ей пачку беломора.
– Ты будешь ранен в голову, – уверяла меня цыганка, – но выздоровеешь, победишь всех своих врагов и доживешь до 85 лет.
Пока, как видите, все ее предсказания сбываются. И если верить цыганке, у меня есть ещё солидный резерв времени, которого хватило бы мне на ещё одну такую войну. Так что мы ещё повоюем».
Попов, Л. А. Годы, опалённые войной. Кн.3 / Л. А. Попов. – Челябинск, 2005. – С. 39-43.