РАССКАЗ СТАРОГО ТАНКИСТА
Среди правительственных наград полковника в отставке Ковалева Андрея Матвеевича, кроме «Золотой Звезды» Героя Советского Союза и ордена Ленина, значатся ордена Александра Невского, Отечественной войны I степени, два ордена Красной Звезды и целый комплект медалей. Родился он в 1916 году под Воронежем. В 1939 году окончил Саратовское танковое училище. С 1995 года живет в Челябинске. В 85 лет здоровье у него пошатнулось. Врачи рекомендовали постельный режим. Разговаривать ему стало нелегко. Но когда речь зашла о Великой Отечественной войне, в его глазах, только что казавшихся потухшими, засверкали задорные юношеские огоньки, он воспрянул, словно помолодел на несколько десятков лет.
«Воинская часть, в которой застала меня война, располагалась вблизи населенного пункта Судовая Вишня за Львовом, – вспоминал он. – Я тогда уже был командиром танковой роты. С 21 на 22 июня заступил в наряд дежурным по гарнизону. Все шло по распорядку. Закончился развод караулов. Прозвучал в ротах отбой. И вдруг в 12 часов ночи в часть прибыл командир полка и приказал объявить боевую тревогу. Посыльный по штабу схватил висевшую на стене сирену, стремглав выбежал на плац и гарнизон огласился протяжным, завывающим сигналом тревоги. В нашей части были предусмотрены три пункта сосредоточения войск по тревоге: учебный, учебно-боевой и секретный. Комполка приказал сосредотачиваться в секретном. До обеда следующего дня мы пребывали в полном неведении того, что случилось. И только из сообщений по радио узнали о нападении гитлеровцев на нашу Родину.
С рассветом 22 июня немецкие самолеты появились над оставленным нами военным городком, сбросили несколько бомб и, убедившись, что городок пуст, улетели.
Началась война. В первый бой мы вступили в районе села Берестечко. Здесь наш 8-й танковый корпус ударил во фланг наступающей группировки и казалось, что весь мир раскололся на две половины. Лучи солнца не могли пробиться через пелену дыма и пыли, поднимающейся над полем боя. Обе стороны понесли большие потери. В итоге одна половина нашего корпуса ушла на восток, другая с боями отходила до самого Нежина, где по прибытию нам зачитали приказ: «Танки сдать, а комсостав отправить в резерв в город Владимир».
После марша в отступлении, непрерывных боев, сгоревших танков и прощаний с погибшими товарищами тыловой город Владимир показался на редкость тихим и спокойным. В нем работали все учреждения, магазины, кинотеатры и только большое количество военных на улицах напоминало о войне. В то время каждый военнослужащий имел при себе собственную ложку, обычно хранившуюся за голенищем сапога, а у меня таковая отсутствовала. Однажды, пообедав в ресторане, я прихватил с собой ресторанскую ложку, подумав, что после войны верну им дюжину таких ложек. Сейчас, спустя 60 лет, я каюсь перед владимировцами за этот поступок. А тогда я обзавелся хорошей ложкой, установил в своей комнате топчан и завалился спать. Но среди ночи меня вызвали в штаб и объявили о назначении командиром батальона 18-й танковой бригады, которая уже грузилась для отправки на фронт.
Первый бой бригада приняла под Гжатском, пытаясь сдержать рвавшегося к Москве врага. Потом с боями отступала мимо Бородинского поля по Можайскому шоссе. Здесь я с шестью легкими танками, Т-26 и БТ оказался зажатым между немецкой танковой колонной и артиллерией противника. Прорваться к своим удалось только одному Т-26. В скоротечном бою мы сумели поджечь два немецких танка. Но под жалюзи турбины воздушного охлаждения двигателя нашего БТ попала мина и танк загорелся. Выбравшись из горящей машины, мы побежали в сторону леса, вокруг меня поднималось множество фонтанчиков пыли от посылаемых нам вдогонку пуль. Когда забежали в лес, я первым делом проверил свои ребра, они оказались целыми. Ну, думаю, значит жив. Всю ночь пробирались мы по лесу, неся на себе раненого товарища. Утром вышли к своим. Получили новые машины и – снова в бой. К тому времени мы уже знали тактику фашистов. Они прятались в придорожных кустах и забрасывали наши танки гранатами. Поэтому на марше, когда поблизости появлялись подозрительные кусты, я открывал люк и простреливал их из автомата. И однажды получил из кустов ответную очередь. Одна из пуль, ударившись о крышку люка, рикошетировала и угодила мне в лицо. С перебитым носом я свалился в люк. Это было мое первое ранение. Санитары оказали помощь, перевязали рану, но в госпиталь я не пошел, остался в своей бригаде.
Последним пунктом моего отступления стал рубеж обороны в районе села Агарково и Павловской слободы, у самых стен Москвы. В это время все мы – солдаты и командиры – догадывались, чувствовали и делились между собой информацией о том, что это наступление немцев последнее, гитлеровские полчища выдыхаются. Они, как и наши войска, находились в состоянии усталости последней степени. А в это время на помощь Москве прибывали с востока свежие воинские части. 5 декабря 1941 года началось контрнаступление советских войск под Москвой, которое продолжалось до 7 января 1942 года и перешло в общее наступление на Западном направлении.
В декабре грянули сильные морозы, такие, что нередко танки вмерзали гусеницами в землю. Работать приходилось на подогреве. И в этом случае мы оказались лучше подготовленными, чем наш противник. Я же в контрнаступлении под Москвой не участвовал, так как нас, человек 20 фронтовиков, отозвали в Москву для формирования новых частей для Северо-Западного фронта, где мне поручили командование 149-м отдельным танковым батальоном, насчитывавшим 5 танков КВ и 20 танков Т-34. Это была сила.
...Утром 3 ноября 1943 года началось освобождение Киева. Накануне наступления вся партийно-политическая работа в войсках проводилась под девизом «Освободим Киев к 26-Й годовщине Великого Октября». 6 ноября сопротивление противника было окончательно сломлено. Столица советской Украины стала вновь свободной. Наша 55-я гвардейская танковая бригада в город не входила, а в составе 3-й гвардейской танковой армии вела наступление, охватывая Киев с юго-запада, взяла с боем город Васильков и оказалась в тылу у противника. В бригаду прибыл командарм Рыбалко и поставил новую задачу: продвинуться на запад на несколько десятков километров, занять населенный пункт Паволочь и удерживать его. Вновь полетела под гусеницы танков орошенная осенним дождем дорога мимо разграбленных и разрушенных украинских сел и деревень. На марше я перешел из танка в автомашину со снарядами, чтоб в кузове немного перекусить. Вдруг слышу выстрел. Отодвинул брезент и вижу: стоит вдоль дороги целая шеренга немецких солдат. Оказывается, отступая, они здесь устроили привал. Появление же наших танков для них оказалось как снег на голову.
В Паволочь бригада вошла без единого выстрела. Враг бежал. Из леса вышли партизаны и сообщили, что на железной дороге разгружается эшелон с немецкими танками. Комбриг Д. А. Драгунский приказал мне возглавить подвижную группу из двух танков, двух 76-миллиметровых орудий, двух 152-миллиметровых минометов и 20 бойцов партизанского отряда, выдвинуться на запад еще километров на 20, произвести разведку и выяснить, что это за немецкий эшелон с танками. Партизаны лесными тропами провели нас к железной дороге. Сквозь ветви деревьев мы увидели, как разгружаются танки врага. Но что это за танки, сколько их и с какой целью они появились здесь, можно было узнать только взяв «языка». Чутье подсказывало, что где-то поблизости должен быть выставлен дозор противника. Мы обнаружили его в составе трех танков, стоявших на окраине села между домом с палисадником и лесным массивом. «Если ударить по ним из леса, экипажи побегут в палисадник, так как бежать им больше некуда», – подумал я и решил действовать без промедления. Получилось так, как предполагалось. Когда один танк загорелся, танкисты, покинув его, побежали в палисадник, а там их поджидали партизаны. Пленные рассказали, что прибыл сюда танковый полк, имеющий приказ Гитлера во что бы то ни стало к 17 ноября вновь овладеть Киевом. Два других танка открыли по нам огонь. Выходя из-под обстрела, я лихорадочно просчитывал варианты. Было очевидным, что вражеский полк свежий, если он двинется по дороге в Паволочь, наша потрепанная в боях бригада может не выдержать и враг прорвется к Киеву. Поэтому я пошел на риск. Решил устроить на дороге засаду. Место выбрал хорошее – с одной стороны сахарный завод, с другой – лес и речушка, а между ними бугор. Мы установили по обе стороны дороги пушки и минометы, а на флангах – танки. Всю ночь готовились к бою, вкапывали орудия и танки в землю. И вот наступил рассвет. Расчеты замерли у орудий. Обстановка напряжена до предела. Пошли самые тяжелые минуты ожидания боя. Наконец послышался быстро нарастающий рокот, превратившийся в рев моторов приближающейся армады танков. Я находился в окопе у первого орудия, здесь же расположилась девочка-санинструктор. Увидев надвигающиеся танки, она обратила ко мне наполненные ужасом глаза и с дрожью в голосе проговорила:
– Товарищ капитан, я не хочу живой попадать в плен, пристрелите меня.
– Э, нет, Валюша, мы стреляться не будем!
От первого залпа наших орудий остановился и задымил первый танк, следующий за ним совершил разворот, подставив на какое-то мгновение свой борт, и тоже замер на месте. Немцы ответили, буквально засыпав нас снарядами из своих пушек. Вздымалась вокруг наших орудий земля, загорелись скирда соломы и стог сена, стоявшие неподалеку. Дым застилал глаза, а когда он рассеялся, мы увидели хвост уходящей танковой колонны противника. Немцы не знали, сколько нас, чем мы располагаем, и торопились выполнить приказ фюрера, поэтому решили не задерживаться здесь и пошли по другой дороге. Но на подступах к Киеву были уничтожены».
Попов, Л. А. Годы, опалённые войной. Кн.3 / Л. А. Попов. – Челябинск, 2005. – С. 20-24.