ТАК БЫВАЛО НА ФРОНТЕ
Квакин Николай Пантелеевич – потомственный землепашец, родился 25 октября 1925 года в Кировской области. Окончил четыре класса сельской школы. Научился плести лапти, вязать варежки, плотничать. А летом целыми днями находился в поле. «Тогда ведь не было сеялок, – вспоминал он, – мой отец шел по пашне и рукою из лукошка разбрасывал семена пшеницы с таким мастерством, что зерно после его броска ложилось равномерно по всей площади. Следом за отцом я вел под узды лошадь с бороною и не успевал за ним. Тогда отец садил меня верхом на лошадь, и дело продвигалось быстрее.
Начало войны мне запомнилось напряженной тишиною, внезапно наступившей в нашей деревне. Кино, мероприятия в клубе были прекращены. Один за другим стали уходить на фронт односельчане. В июне 1943 года пришла и мне повестка явиться в райвоенкомат. После непродолжительного пребывания в запасном полку, где нас учили приемам штыкового боя, много внимания уделяли политзанятиям, а вот стрелять из-за недостатка патронов приходилось совсем мало. В ноябре 1943 года со вторым маршевым батальоном мы отбыли на Волховский фронт, там под Ленинградом приняли боевое крещение.
Места в тех краях болотистые, растительность чахлая. Снег, грязь, сырость и мороз – все одновременно. Однажды более полутора суток мы находились в болотах абсолютно голодными. Наконец появился старшина с полевой кухней, он и три его солдата были вдрызг пьяные. Здесь я впервые прочувствовал не на словах, а на деле всю суровость военного времени. Роту построили, и перед строем, на глазах у всех, командир вынул пистолет и расстрелял старшину. Пьяных солдат отправил под трибунал, а оттуда – в штрафную роту. Батальон же продолжал рейд по болотам. И вновь – свист пуль, крики «ура», стоны раненых и красные пятна крови на белом снегу.
Примерно через неделю в перерыве между боями в батальон прибыло начальство. Роты построили, скомандовали: «Кто умеет играть на гармошке, два шага вперед!». Я вышел из строя. В этот же день нас, всех гармонистов, отправили на курсы радистов. Изучив радиодело, я свободно принимал на слух морзянку, работал на ключе и вибраторе. Фронт же к моменту окончания нашей учебы продвинулся далеко на запад. Поэтому продолжать войну мне пришлось в Венгрии. Участвовать в боях за город Секешфехервар, который несколько раз переходил из рук в руки. В районе озера Балатон я получил первую контузию. Часов пятнадцать находился без памяти. Но врачи поставили меня на ноги и вернули в строй. А потом начались бои под городом Брно, запомнившемся мне до мельчайших подробностей. Я в одной из атак старался бежать за танком, прикрываясь его броней. Пули чиркали слева и справа. И вдруг прямо у моих ног шлепнулась в грязь болванка, прошла несколько метров под землей и высунула свой нос наружу. Э нет, подумал я, немцы бьют по танку, надо держаться от него подальше. Танк в это время забуксовал, сел на днище, гусеницы его вращаются, а движения нет. Танкист вылез на броню, кричит: «Пехота, помоги!». Ну а мы что сделаем? Танк-то весит десятки тонн. Немцы в это время пристрелялись, и от прямого попадания танк загорелся. Над полем боя появились три вражеских самолета. Они летели низко-низко и казались почему-то черными. Первый самолет дал очередь из пулемета, но промазал – пули прошли рядом, никого не задев. Смотрю, второй самолет идет прямо на нас. Машинально отталкиваю комбата в сторону и сам падаю на землю. Пулеметная очередь прошла точно по тому месту, где только что стоял комбат. Потом за этот эпизод боя меня наградили медалью «За отвагу». Но тогда был еще один, третий по счету, самолет. «Ложись!» – теперь уже мне кричит комбат. Я прыгнул в кювет, увидел торчащую из-под насыпи водосточную трубу и, решив в ней спрятаться, полез в трубу головой вперед, забыв, что за спиной у меня рация. И застрял. Голова оказалась в трубе, а все остальное снаружи...»
Рассказывая об этом Николай Пантелеевич от души смеялся, говорил, что немецкий летчик, наверное, видел его в таком положении, но стрелять почему-то не стал.
«Через несколько дней, – продолжал он, – недалеко от Бреслау, мы захватили половину деревни, а другую ее половину продолжали удерживать немцы. На их территории стояла церковь, с ее колокольни, очевидно, они вели наблюдение. Я с рацией спешил к комбату. Увидел под мостом наших автоматчиков, все они по возрасту мне в отцы годились, кричат:
– Сынок, не ходи туда, пережди обстрел.
Из-за крайнего дома выбежал старшина с группой солдат и тоже кричит:
– Квакин, бросай рацию, бери автомат, пойдем с нами в деревню, вся сметана наша будет.
– Нет, – отвечаю, – комбат рацию ждет.
Забегаю в дом и вижу: за столом сидят наши командиры и пьют захваченное у немцев пиво из немецких кружек.
– Квакин, заходи, попробуй иноземного пивка, – предлагают они.
В это время к дому подъехала полевая кухня. К ней потянулись солдаты. Разместившись во дворе, мы втроем ели кашу из одного котелка. Немцы, наверное, увидели дымок от нашей кухни и дали по дому залп. Я не почувствовал ни удара, ни боли, просто все куда-то провалилось. Очнулся, лежа на спине, в телеге, запряженной волами. Меня куда-то везли. Сплюнул – во рту кровь. Увидел над собою голубое небо с белыми облаками, понял, что жив, и почувствовал необычайное облегчение, как будто бы вновь на свет родился».
День Победы Н. П. Квакин встретил в госпитале Бреслау. После лечения продолжал службу в армии. В 1950 году демобилизовался. В 1952 году приехал вместе с женой в Челябинск. Устроился на работу в хлебный комбинат имени Григоровича, где проработал до выхода на пенсию.
К восьмидесяти годам здоровье его сильно пошатнулось. Но он по-прежнему думает не только о себе, его беспокоят события, происходящие в стране. «В 1945 году. – продолжал он, – после контузии возили меня на лечение в Вену. А Вена, как и Берлин, была разделена на четыре союзнические зоны. Как-то мы, фронтовики, зачуханные, в стоптанных сапогах, сидели у подъезда венской больницы. К нам подошли американцы, надменные, владеющие русским языком. Завязалась беседа. «А мы с вами воевать не будем, вы сами себе друг другу глотки перегрызете», – сказал один из союзников. Эти слова врезались в мою память на всю жизнь. Я вспоминаю их всегда, когда включаю теперь телевизор, вижу на экране чужих людей с чужими недобрыми мыслями, и мне кажется, что это тот самый американец дирижирует программами Российского центрального телевидения. Иначе как можно объяснить, почему из телевизионных программ исчезли познавательные, поучительные и просветительные передачи? А как объяснить, что в канун 60-летия Победы вместо добротных фильмов о войне нам показывают фильмы типа «Штрафбат», в которых правда грубо перемешана с кривдой, щедро вздобрена откровенным дилетантизмом, и эта галиматья выплеснута на телезрителя. Конечно, я выключаю телевизор, чтобы не видеть эти подделки. Но ведь их смотрит молодежь, от которой под предлогом поиска «правды о войне» скрыли эту правду. Сегодня наши школьники не знают, кто такой был Александр Матросов, Николай Гастелло, Юрий Смирнов, не знают других легендарных Героев Советского Союза, поэтому им трудно разобраться в той фальши, которая преподносится им с телеэкрана, и у многих из них складываются далеко не патриотические суждения об армии, об истории своего народа. Я обо всем этом хотел написать, но подумал: а куда писать? Писать-то некому. Вот ведь в какое время мы живем».
В комнату вошла супруга Н. П. Квакина Юлия Тимофеевна и поставила на стол вкусно пахнувший, только что вынутый из духовки большой пирог с рыбой. Николай Пантелеевич открыл шкаф, достал бутылку с изображением И. В. Сталина на этикетке и предложил: «Давайте выпьем по стопке, как бывало на фронте».
Попов, Л. А. Годы, опалённые войной. Кн.3 / Л. А. Попов. – Челябинск, 2005. – С. 143-146.