ПРАВДА О ВОЙНЕ
Начавшаяся 22 июня 1941 года война с фашистской Германией наложила свой отпечаток на все стороны жизни небольшого старинного уральского городка железоделательных мастеров Белорецка. На его улицах, в том числе на расположенной вдоль высокого берега реки Белой, преобладали теперь только дети, старики и женщины, так как мужчины все или ушли на фронт, или целыми днями находились в заводских цехах. Лишь иногда проходил, опираясь на костыли, мужчина средних лет по имени Тихун. При виде его взрослые шептались: «Это он симулирует свой недуг, чтобы избежать призыва на фронт». То, что эти подозрения были небеспочвенными, мы вскоре убедились, играя на лужайке возле лодки, вытащенной на берег и поставленной к ограде дома Тихуна, когда вдруг увидели, как открылись ворота дома, из них вышел Тихун и, не обращая внимания на нас, малышей, поставил свои костыли к ограде, подошел к лодке, наклонился, взял ее руками за днище со стороны кормы, а его сын поднял лодку за носовую часть, и вдвоем они отнесли этот нелегкий груз во двор. Тихун возвратился, взял костыли, и вновь его ноги стали безжизненно болтаться между костылями. Вечером, когда солнце уходило за горизонт, а дневную жару сменил прохладный ветерок, женщины – хозяйки домов – вышли на улицу встречать возвращающихся с пастбища коров. Делясь между собой новостями, они с тревогой говорили: «Немец-то прет и прет, он уже недалеко от Сталинграда, вот-вот в Белорецке будет». Жена Тихуна, глядя на меня сверху вниз, спрашивала: «Так говоришь, твой папа на фронте воюет?» И я чувствовал в ее голосе нотки не то недоброжелательности, не то упрека за то, что мой отец сражается на фронте. «Если немцы придут сюда, эта тетя обязательно выдаст нас», – подумал я.
Вскоре семья Тихуна переехала на другую квартиру. А незадолго до окончания войны по городу поползли слухи, что на соседней улице задержали дезертира, скрывавшегося от призыва в Красную Армию. Ночью он работал в своем хозяйстве, а днем отсиживался в подполе. Когда его милиционеры вели в отделение, женщины из соседних домов, у многих из которых мужья погибли на фронте, посылали ему вслед проклятья и кидали в него комья грязи.
«Уж не Тихун ли это был?» – вопрошали знавшие его старушки.
А потом наступил долгожданный День Победы. Город чествовал возвращающихся с фронта солдат-победителей. О Тихуне все забыли и никогда о нем не вспоминали. Тогда всем было ясно кто есть кто. Но прошло полвека, в печати и на экранах телевизоров все чаще стали появляться странные материалы, искажающие историю Великой Отечественной войны. Фальсификаторы и злопыхатели под предлогом поиска правды о войне стали преувеличивать значение помощи союзников, власовцев, предавших Родину, именовать борцами за свободу, а победу советского народа в Великой Отечественной войне объяснять тем, что якобы солдаты Красной Армии ходили в атаку на врага под дулами автоматов заградотрядов НКВД. Знакомясь с этими материалами, невольно приходила мысль, уж не Тихун ли это, отсидевшийся в тылу, пытается писать теперь историю войны. Собирая в разные годы воспоминания фронтовиков, мне пришлось беседовать в общей сложности с 214-ю ветеранами войны, и только один из них видел заградотряды наяву, все другие знали что-то о них, слышали об этих отрядах, но никогда почему-то с ними не встречались. Этот вопрос в канун 60-летия Победы мне представилась возможность задать еще одному ветерану Великой Отечественной войны, Петру Георгиевичу Агарышеву, жизненное кредо которого было прямо противоположным жизненной позиции Тихуна. П. Г. Агарышев имел слабое зрение, но еще в 1937 году, после окончания 9 класса, с приятелем Мишкой Тюшевым решил тайно от родителей и школьных учителей бежать в Испанию на войну, чтобы помочь испанскому народу в его борьбе с фашизмом.
«Мы тогда купили билеты до Одессы, – вспоминал П. Г. Агарышев, – устроились в общем вагоне и, наблюдая через окно величественные просторы родного Урала, мысленно представляли себя в составе интернациональных бригад, бросающихся в атаку на врага. Но в Самаре нас с поезда сняли. Строгие люди в штатском завели нас в комнату милиции, объяснили, что в Испанию ехать еще рановато, нужно немного подрасти, посадили на встречный поезд, предупредив проводника: «Смотри, чтобы они не убежали!» И мы поехали обратно домой в Сухой Лог, где на вокзале нас встречали работники райкома комсомола со словами: «Дураки! Поехали на войну, а воевать-то вы умеете? Если хотите быть военными, мы можем послать вас по комсомольской путевке учиться в Ленинград в Зенитное артиллерийское техническое училище». И мы с Мишкой поехали. Но у Мишки не все в порядке было со слухом, а у меня – зрение всего 20 процентов. При прохождении медицинской комиссии Мишка показал за меня врачам свои глаза, а я за Мишку показал свои уши, и нас обоих приняли курсантами в училище. Выдали новенькую военную форму, отчего мы почувствовали себя на седьмом небе. Мишка успешно завершил учебу, а меня быстро разоблачили. Я вернулся в Сухой Лог, в свою школу, окончил десять классов и решил поступать в железнодорожный институт, считая, что профессия железнодорожника сродни военной. Но на медицинской комиссии выяснилось, что у меня не только плохое зрение, а еще и слабое цветоощущение, и меня окончательно забраковали. С горя я принял предложение крайкома комсомола поехать в отдаленное селение Красноярского края и стать учителем сельской школы.
На селе я преподавал математику, физику, был завучем семилетней школы и значился самым грамотным среди педагогов, так как мой директор школы еще только учился в педагогическом техникуме, а я поступил учиться заочно в педагогический вуз. Но грянула Великая Отечественная война. Меня перевели в Абаканскую МТС на должность помощника начальника политотдела по комсомолу. В июне 1942 года по району разнеслась весть, что в Красноярске формируется добровольческая стрелковая бригада. Все коммунисты и комсомольцы района, в том числе и я, написали заявление о зачислении в эту бригаду. Мечта моей юности стать военным вновь возобладала мною. И опять на моем пути встала медицинская комиссия. Но на этот раз за меня вступились крайкомовцы: «Мы его в политработники определим», – твердо заявили они. Я же к их заявлению должного внимания не проявили вступил в стрелковую бригаду, вместе с которой в качестве второго номера ручного пулемета отбыл на фронт.
Железнодорожники всюду давали нашему эшелону зеленую улицу. Позади остались Сибирь, Урал, половина европейской части России, и за Москвой ночью наш поезд остановился в нескольких километрах от г. Ржева. Далее мы шли походным маршем. Впереди над верхушками деревьев светилось зарево пожаров, были слышны канонада, ружейные и пулеметные выстрелы. Это несмотря на позднее время не прекращались бои за освобождение г. Ржева. Наше командование стремилось приковать к району Ржева как можно больше немецких дивизий и не дать противнику использовать их на сталинградском направлении. Об этом я узнал потом. А тогда меня удивило то, что прямо на улицах города были выкопаны траншеи, устроены блиндажи и землянки. Мы обустраивались в уже готовых траншеях. Утром вступили в бой. В городе все горело и дымилось, стоял сплошной грохот и треск. Стреляли отовсюду: и с крыш домов, и из окон подвалов. Как в прошлом охотник я обратил внимание на то, что здесь прежде раздавался свист пули, а потом доносился звук выстрела. Вначале мы пригибались, прятали головы при каждом свисте, потом перестали обращать на пули внимание. Чтобы не попасть под огонь вражеских минометов, мы часто меняли позиции. А у каждого из нас – винтовка, противогаз, лопатка, вещмешок и подсумок с патронами. Стояла изнывающая жара. От разрывающихся снарядов рушились стены домов. Пыль и густой дым мешали дышать. Но самым кошмарным было то, что у меня запотевали очки. Мой первый номер, вспоминая и мать, и Бога, кричит: «Патроны давай!» А я ничего не вижу, очки протираю. И так пять дней и ночей без перерыва. У всех тогда было только одно желание, даже не поесть и попить, а просто упасть и поспать.
Отбивая дом за домом, улицу за улицей, части бригады вышли к Волге, оттеснив врага на противоположный берег. По заданию командира взвода В. Пшеничнова я, перепрыгивая через развалины, бежал в штаб батальона и почувствовал, что мне в сапог словно попал какой-то камешек. Прибежал в штаб. Доложил, как положено.
– Ты что, ранен? – спрашивают меня.
Я посмотрел под ноги и увидел, что стою на своей собственной, вытекающей из сапога крови. Появился фельдшер. Мой сапог разрезали. Перевязали рану. Где-то нашли сапог большего размера. А потом, после беседы у комиссара, мне стало известно, что при прохождении медицинской комиссии в Красноярске поручительство за меня крайкомовцев оказалось неслучайным. Я уже тогда в числе десяти человек был зачислен кандидатом в курсанты Новосибирского военно-политического училища. Мы же уехали с добровольческой бригадой на фронт. И вот что удивительно, несмотря на тяжелое положение на фронте, нас разыскали и приказали вернуться в Новосибирск для учебы».
После окончания училища П. Г. Агарышев продолжил службу в должности политрука в различных воинских частях. После войны окончил с отличием Высший военно-педагогический институт имени М. И. Калинина и преподавал военно-политические дисциплины в Челябинском авиаучилище штурманов. Затем находился на партийной работе в г. Копейске. С 1959 года преподавал историю в ЧПИ. С 1976 года заведовал кафедрой в ЧИМЭСХ. Стал доктором наук, профессором, академиком Академии военно-исторических наук. Участвовал в составлении энциклопедии Великой Отечественной войны 1941-1945 гг. Поэтому было важно знать, как он, ветеран войны, историк и ученый, оценивает роль заградотрядов в войне с фашизмом.
«На фронте мне не приходилось встречаться с заградотрядами, – начал отвечать на этот вопрос П. Г. Агарышев, – но мы знали об их существовании. Знали, но не видели. По-моему, этот факт объясняет многое. Долгое время публикации в печати о заградотрядах не поощрялись, по этой причине и появились кривотолки. Сейчас же достаточно опубликовано воспоминаний участников Великой Отечественной войны и исследований на эту тему. Обобщив их, можно сделать вывод, что заградительные отряды, например в виде подразделений при особых отделах соединений, существовали уже в начале войны. Укомплектовывались они военнослужащими НКВД. Главной задачей этих отрядов была борьба со шпионажем, диверсиями, дезертирами, предателями Родины, паникерами и дезорганизаторами. Особые отделы, в частности, выставляли заградотряды на определенном удалении от линии фронта, прикрывали войска с тыла, держали под контролем дороги, железнодорожные станции. Переправы через реки. А. В. Топтыгин в своей книге «Неизвестный Берия», изданной в 2002 году, приводит любопытный документ-справку, представленный наркому внутренних дел СССР, из которого следует, что за первые три с половиной месяца войны из всех задержанных особыми отделами и заградотрядами НКВД только около четырех процентов были осуждены за дезертирство, самострелы, шпионаж и другие воинские преступления. Остальные бойцы и командиры, по разным причинам отбившиеся от своих частей, были сведены в новые подразделения и вновь направлены на фронт.
12 сентября 1941 года согласно директиве Ставки Верховного главнокомандующего в стрелковых дивизиях начали формироваться общевойсковые заградотряды, численностью не более батальона. В отличие от заградотрядов НКВД они создавались с целью оказания помощи командному составу в поддержании твердой дисциплины и недопущения самовольного отхода частей, комплектовались они не из служащих НКВД, а из обычных красноармейцев. Им было дано право применять оружие. Но не для расстрела отступающих солдат из пулеметов, как иногда сейчас показывают по телевидению, а лишь для ликвидации инициаторов паники и бегства. Нового здесь ничего нет, ибо люди военные хорошо знают, что один паникер может целую армию погубить.
В приказе наркома обороны СССР № 227 от 28 июля 1942 года «Ни шагу назад» была упорядочена организация заградотрядов, их назначение оставалось прежним. Этот приказ был зачитан во всех воинских подразделениях и имел важное психологическое значение. Так как неустойчивый элемент в войсках теперь знал, что в случае отступления без приказа, он будет иметь серьезные неприятности.
При переходе советских войск в наступление роль заградотрядов стала быстро сводиться к минимуму. Их использовали при охране штабов, дорог, линий связи и на различных хозяйственных работах. В октябре 1944 года приказом наркома обороны заградотряды были расформированы.
В немецкой же армии после зимнего поражения под Москвой в 1941 году командованием вермахта, чтобы остановить панику и бегство своих солдат, также были созданы специальные заградительные отряды, которые просуществовали до конца войны и отличались особой жестокостью».
Петр Георгиевич закрыл картотеку, чем-то напоминающую пчелиный улей, где для каждой темы истории войны отведена своя ячейка. Встал из-за стола, прошелся по комнате и, завершая беседу, многозначительно произнес такие слова: «На войне все могло быть, но если бы мы ходили в атаку под дулами автоматов, то войну мы просто бы не выиграли. Победу в Великой Отечественной войне определяли не Тихуны, Власовы и им подобные, а массовый патриотизм и героизм советских людей, проявленный как на фронте, так и в тылу. Каждый из нас, солдат Отечественной, поднимаясь в атаку, ясно сознавал, что идет на смертный бой за свою землю, за своих родных и близких, оставшихся в тылу, за свою советскую власть. Вот это и есть истинная правда войны, которую опровергнуть невозможно».
Попов, Л. А. Годы, опалённые войной. Кн. 3 / Л. А. Попов. – Челябинск, 2005. – С. 169-175.