ВОЗВРАТ В ДАЛЕКОЕ ПРОШЛОЕ
Осыпались, заросли бурьяном окопы и траншеи, но жива память о минувших сражениях, неизгладимый шрам на сердце каждого ветерана оставила Великая Отечественная война.
Котлубань
Позади Уфа, Куйбышев, Саратов и вот – Петров вал, Иловля и... полувековой рубеж боевой молодости – Котлубань, конный разъезд. Здесь в военное лихолетье 1942 года под бомбежкой разгружался наш эшелон, прибывший из далекого Уссурийска. Дальневосточная 126-я стрелковая дивизия прибыла сражаться за Сталинград.
...Котлубань от бомбежек в зареве пожарищ, с излучины Дона доносится канонада несмолкаемого боя. В здании вокзала, в служебных зданиях станции настежь раскрыты или снесены окна и двери, оборудование разбито. Только на окраине поселка еще теплилась жизнь. Здесь – склад армии, сражающейся в излучине Дона. Младший лейтенант, установив у склада полевую кухню, обслуживал военнослужащих и гражданских, которые нескончаемым потоком двигались к Сталинграду. По чековой книжке нам отпустили фураж для лошадей и продукты для личного состава.
На запыленной «эмке» в наше расположение подъехал генерал: узнав, что мы только разгрузились, приказал все имущество немедленно убрать с платформы, укрыть личный состав по балкам, оврагам, отрыть щели, занять круговую оборону, усилить охрану. И после этого стеснительно попросил чего-нибудь перекусить, а прежде – закурить: сутки во рту росинки не было.
Генерал взял с собой командира 2-го стрелкового батальона старшего лейтенанта Н. С. Галиулина в Сталинград, в штаб Юго-Восточного фронта, так как нас на станции Котлубань никто не встретил и надо уточнить действия нашего батальона.
В штабе Юго-Восточного фронта состоялась встреча комбата с командиром дивизии полковником В. Е. Сорокиным. В батальон комбат приехал на машине комдива к ночи. Задачу перед ним поставили: форсированными ночными переходами по калмыцким степям прибыть на пункт сосредоточения в хутор Тебектенеровку на реке Мышкова.
...Все это ожило в моей памяти. Вспомнил и трехсоткилометровый марш, и встречу с инвалидом гражданской войны на деревянном протезе, с посохом в руке. С укором, болью, со слезами на глазах он обратился ко мне:
– Скажи, старший политрук, почему немцев допустили в глубь страны, до моего хутора? Почему отступает Красная Армия? Где Ворошилов, Буденный?
Что я мог ответить этому старому человеку? Заверил, что мы идем драться и не допустим врага не только в его хутор, но и разгромим его.
...Стоп, скрип тормозов. Подъезжаем к Сталинграду. Монумент «Родина-мать» на Мамаевом кургане, с обнаженным мечом, сопровождает наш поезд. Прервались мои воспоминания на отрезке «Котлубань. Да, было это 54 года назад, мне тогда было 26...
Абгонерово
Вокзал Сталинграда. Мысли возвращаются к участию в уличных боях, но о них разговор особый. Поезд тронулся, мимо мелькают знакомые названия: мост через реку Царица, Бекетовка, Сарепта и вот Абгонерово. Прильнув лицом к вагонному стеклу, напрягаю память. Где совхоз Юркин? Где поселки Зеты, Кошары, Тебектенеровка, берег реки Мышкова, разъезд 74, высота 124? Это тот боевой рубеж, где 126-я дальневосточная стояла насмерть. Не подберешь слов и не скажешь лучше, чем генерал-полковник Михаил Степанович Шумилов: «Я принял решение возложить на 126-ю дивизию задачу задержать подвижные силы врага до отхода главных сил армии на средний обвод Сталинграда... личному составу дивизии вверяется судьба всей армии, судьба Сталинграда».
..Стоп. Еще раз скрипнули тормоза. Передо мной – здание вокзала с надписью «Абгонерово». Остановка, а я еще не могу оторваться от окна, оцепенел.
– Вам плохо? – заботливо спросил сосед по купе.
Моложавый подполковник ехал в отпуск с женой и сыном-подростком.
– Нет. Извините старика. Вспомнил сорок второй год. Эти места. Вот наш боевой рубеж. Смотрите в окно.
...28 августа с наступлением темноты соединения 64-й армии начали отход к Сталинграду, на заранее подготовленные позиции. В полосе обороны 126-й стрелковой дивизии всю ночь на 29 августа шла интенсивная подготовка к решающему бою с наседающими полчищами фашистского генерала Гота.
С первыми лучами солнца послышался далекий и глухой гул самолетов. Их было много. Обрушились на окопы с включенными сиренами. Мы прижались в щелях и окопах. Все гремело, кипело, клокотало. На позиции обрушили шквал огня минометные и артиллерийские батареи. Гитлеровцы при поддержке танков перешли в наступление. Главный удар противника наносился в стыке нашего 690-го и 550-го полков. Третий батальон капитана А. В. Серкова отбил 4 атаки, уничтожил батальон противника. Подбито пять танков, сбито два «мессера». Капитан просил помощи. Командир полка подполковник В. И. Наумов ввел в бой наш второй батальон – старшего лейтенанта Н. С. Галиулина, который решительными действиями восстановил положение.
...Об этом я и рассказал своим попутчикам, стоя у окна. А поезд приближался к разъезду 74, к высоте 124, где второй батальон встретил очередной удар врага.
...На нас двигалась густая цепь фашистов. При поддержке 18-ти танков героически сражались роты Федюнина, Кузнецова, Макарова. В этом бою был смертельно ранен комиссар полка Г. Е. Швец, погибли ротные Федюнин, Кузнецов, Макаров и их взводные командиры. Полковник В. Е. Сорокин доложил командарму 64-й о положении.
– Знаю, все знаю, – ответил М. С. Шумилов. – Держись, дорогой! Иного выхода нет. Любой ценой сдерживайте танки, отсекайте пехоту! Главное – держаться. Час продержитесь – хорошо, два – еще лучше, а если три – вам при жизни поставим памятник!
Так М. С. Шумилов и писал в книге «Героическая шестьдесят четвертая».
Поезд набирал скорость. В памяти воскресали полувековой давности лица однополчан, оставшихся погребенными на этой земле: Наумов, Швец, Галиулин, Бекетов, Бакулев, Воробьев, Анопко, Козицкий, Шевцов, Котков и еще многих и многих, чьи фамилии из-за давности забылись. Все они находятся здесь, в сталинградской земле, по которой несет меня поезд. В сознании – слова командарма М. С. Шумилова: «Тысячи безвестных героев должны обрести имя. Это долг оставшихся в живых...»
Установлены памятники и памятные доски воинам 126-й стрелковой дивизии на подступах к Сталинграду (Волгограду), в селах Плодовитое, Абгонерово, Тебектенеровка, Шелестов, Аксай, Жутово, Шебалин. Это были рубежи напряженных боев только на сталинградской земле. Память об однополчанах, сложивших здесь головы, постоянно тревожит, постоянно мучает нас, ветеранов.
В Сталинграде – Волгограде – мне удалось побывать раньше. Получив новое назначение с Семипалатинского ядерного на ракетный полигон в Капустин Яр, через 32 года оказался вновь в Сталинграде, откуда по Волге должен был прибыть в назначенный пункт. В моем распоряжении было двое суток. Как участнику обороны города, без всяких хлопот мне дали место в гостинице. И я направился в далекое прошлое, в свою боевую молодость.
Прежде всего посетил Комсомольский садик у драмтеатра. Другие деревья, новые аллеи, много цветов. Здесь в 1942 году в штольне был командный пункт городского Комитета Обороны, а после его ухода разместился командный пункт 272-го полка 19-й дивизии НКВД, оборонявшей центр города. В составе первой сотни вновь рожденного штрафного батальона Юго-Восточного фронта нас придали этому полку.
И закрутилась карусель, день-ночь, ночь-день, штурмовыми группами и поодиночке нас бросали вместе с чекистами атаковать врага на железнодорожном мосту реки Царица, штурмовать занятые врагом дома и объекты. Дням потеряли счет. Дрались в полуокружении, пищу получали не каждый день, не хватало воды. В ожесточенных боях гитлеровцы несли потери, мы сорвали план захвата ими переправы через Волгу.
Я был очевидцем героической гибели комсорга полка Дмитрия Яковлева, бросившегося с гранатой под фашистский танк, гибели комиссара полка Ивана Щербины при штурме вражеского командного пункта. С нами всегда был
мужественный капитан Василий Яковлев, военный врач Вера Рыбакова и другие.
Заявление Солженицына о том, что «кровь штрафных рот была цементом, фундаментом сталинградской победы», не совсем точно. Цементом стала кровь не только штрафников, но и чекистов. В 19-й дивизии НКВД было 11 тысяч человек, после боев осталось 200 человек, а из нашей сотни – двое. Победу цементировала кровь воинов 62, 64, 51-й и других армий.
…После Комсомольского садика я посетил все памятные места, где участвовал в бою, а утром следующего дня я был в поселке Красная слобода на противоположном берегу Волги, на причале, откуда в 1942 году небольшой катер «Абхазец» ночью тянул баржу с сотней штрафников – под матовым светом осветительных вражеских ракет и пикирующих «юнкерсов» – в огненный Сталинград.
Красная слобода
Поселок не узнать: обновился, похорошел. Дошел до окраины, где майор Добреля и старший политрук Бубнов формировали фронтовой штрафной батальон из офицеров, вышедших из окружения, и бойцов, терявшихся в первых боях, впоследствии же побеждавших в себе страх, нерешительность. Этой простой истины не понимали отдельные начальники и по своей горячности, да и тупости, обвиняли всех и вся в трусости, измене, а некоторые, спасая свою шкуру, готовы были перестрелять всех. О покойниках плохое не говорят, пощадим их детей и родных, не назовем имена. Такие были и в 126-й стрелковой дивизии. Они свирепствовали. Два высокопоставленных начальника, используя свои права, в поселке Тебектемеровка у ветряной мельницы собрали представителей из подразделений, устроили показательный расстрел шести человек безвинных солдат. Тогда погибли участник боев Хасана политработник Быков, в опалу попал комиссар батальона Балелов. Оправдывали этот произвол приказом 227 – «Ни шагу назад».
Мне до сих пор не понятно, чем руководствовались начальники, когда в начале августе 1942 года после успешного отражения наступления противника был отдан приказ второму батальону днем в лоб атаковать высоту 124 пол Абгонерово. Оставив отлично оборудованные позиции, батальон потерял все преимущества и был обречен на поражение. С моим мнением были согласны и командир полка подполковник Наумов, и комбат, старший лейтенант Галиулин, но верх был непоколебим, и результат – гибель батальона.
Начали поиск виновных. Нагнетали атмосферу недоверия. И я оказался в штрафном батальоне, где были собраны от лейтенанта до полковника и даже женщина – военврач. Без суда и следствия приказом № 050 Юго-Восточного фронта от 10 сентября 1942 года разжаловали нас в рядовые, вручили винтовки СВТ, и мы – в Сталинграде...
В октябре распоряжением штаба фронта наш полк вывели для отдыха и укомплектования.
В ноябре только двое из первой сотни явились в свой штрафной батальон. Судьба остальных неизвестна. Не надо много гадать – большинство пало смертью храбрых.
Перед строем вновь сформированного батальона мне было приказано выйти вперед и комбат майор Добреля зачитал приказ войскам Сталинградского фронта № 0431 от 9 ноября 1942 года:
«Векозин Борис Александрович, бывший старший политрук, комиссар батальона 690-го стрелкового полка 126-й стрелковой дивизии... за трусость, беспечность, оставление поля боя, личную недисциплинированность был снят с занимаемой должности, лишен звания «старший политрук» и послан в штрафной батальон.
За период с 15 сентября по 6 ноября 1942 года тов. Векозин Б. А. в боях под Сталинградом показал себя смелым и бесстрашным воином Красной Армии. Будучи в 272-м стрелковом полку войск НКВД, он участвовал в 18-ти атаках вместе с полком.
За стойкость, организованность и дисциплинированность в бою тов. Векозина Бориса Александровича освободить из фронтового штрафного батальона и восстановить прежнее воинское звание – «старший политрук».
Странно, как за месяц переродился человек! Трус стал героем, бесстрашным, дисциплинированным!
Приказ зачитан. Майор Добреля жмет руку и прикрепляет мне в петлицы ранее снятые шпалы. Фронтовая парт-комиссия вручает партийный билет. Назначен командиром роты резерва политсостава Сталинградского фронта. Позднее – зам. комбата, парторг полка, зам. редактора дивизионной газеты. По фронтовым дорогам прошел от Сталинграда: Донбасс, Крым, Белоруссия, Латвия, Литва, Кенигсберг. Службу закончил в политотделе ядерного и ракетного полигона – зам. командира части. Отслужил 25 лет, пенсионер МО, инвалид ВОВ II группы, ветеран подразделений особого риска. Награжден 20-ю правительственными наградами.
Когда вспоминаю сталинградский отрезок своей жизни – холодеет душа, и я гоню воспоминания прочь. И не скажешь лучше Юлии Друниной:
Я только раз видала рукопашный,
Раз наяву и сто раз во сне.
Кто говорит, что на войне не страшно,
Тот ничего не знает о войне.
А что значит наяву быть 18 раз в рукопашном? Поэтому на всю оставшуюся жизнь – мучительные, тревожные сны: беспрерывные лихие, дерзкие атаки, и это наша судьба – ветеранов минувшей войны. В 26 лет мы уже были седыми. Забыть суровые уроки войны невозможно, а умолчать о них нечестно.
Литературная обработка М. Меньшиковой
Годы, опалённые войной. (Вспоминают ветераны Челябинска) / составитель и редактор Л. У. Чернышев. – Челябинск, 1997. – С. 103-109.